Сергей Михайлович Романович (1894–1968) — живописец, признанный классик русского искусства XX века, в творчестве которого осуществился глубокий синтез живописной пластики и духовно-нравственного начала. Собрание музея охватывает творческий путь художника с 1920-х по 1960-е годы во всем многообразии жанровых ипостасей его наследия, в том числе ключевые для его творчества живописные произведения евангельского цикла 1940-х–1960-х годов — «Добрый самаритянин», «Христос и грешница», «Христос и Никодим», «Моление о чаше», «Снятие с креста», «Оплакивание Христа».
Христианская тема — главный разговор в искусстве Романовича. Необходимость для художника «видеть собственными духовными глазами» дала ему силу сжать момент вечности евангельского события и внутреннюю боль своего времени в одно пространство живописного проживания реальности и донести ее до нас как слово, которое сказано сегодня. Романович всегда ищет предельную ясность и обновленную выразительность своего образного языка. Созидательные элементы его искусства — динамичная форма, цветовая и линейная ткань, мазок, как «непосредственный свидетель движенья во времени отдельных точек, складывающих картину», — обладают новорожденной чистотой, небывалой одухотворенностью, развоплощая материальное начало западной живописи духовным светом. В живописи Романовича 1950-1960-х годов свет выстраивает «глубоко организованное, динамически решенное пространство, в полном его пластическом осуществлении», до тончайших интонаций высказанное цветом и тоном, которое делает законченным произведением едва намеченную полупрозрачными мазками композицию.
Не только в евангельском цикле Романовича прозревается «тайна образов как светозарная, ослепительная реальность». Сосредоточенность и предельная концентрация внутреннего содержания характеризует «Автопортрет на красном фоне» (1950-е). Глубокое понимание красоты и одухотворенности жизни воплотилось в пейзажах и натюрмортах 1930-х–1960-х годов, в любимых Романовичем образах цветов, в таинственно-молчаливом пейзаже «Дом на Донской» (1940-е). Чего бы ни касалась кисть художника и его любящий взгляд — будь то цветок, стена дома, человеческая фигура, — на всем печать мира невидимого, весь образный строй захвачен одной стихией тепла и любви, без которых, по мысли Романовича, нет «реализма в высшем смысле, соприкасающегося с пророчеством и исходящего из нравственной и светоносной природы человека».

«…Некий минимум должен быть найден человеком, если он хочет быть художником. Этот минимум заключается обыкновенно в чувстве жизни или, если хотите, космической жизни. Пятно, линия, черта, удар, всякое движение как символ отзвука на жизнь вселенной должен отражать интуитивное волнение и жизнь космоса. Я чувствую это очень остро, и для меня это является пробным камнем. И по отношению к художнику, и к произведению». (Из письма С. М. Романовича К. К. Зефирову. 1920-е)

«Я хочу от произведения той сверхъестественной жизненности и даже внешнего воздействия настолько сильного, что поднимает человека над его обыкновенными чувствованиями; цветов, соединенных в самых сильных накаливаниях, и пространства, образующегося в танце. То есть волшебства, которое нам дает Рубенс, …Тициан, Делакруа, …а из искусства символического — наши росписи и иконостасы, которые действуют гипнотически и потрясают душу своими цветами точно так же, как медные оркестры действуют на животных…» (Из письма С. М. Романовича М. Ф. Ларионову. 1926)

«Живопись иррациональна. Она происходит из глубин человека, как родник бьет из-под земли. Задача ее — преображение видимого мира (объекта) через гармонию, которая знак истины. Работать — писать в гармонии — может тот, в ком она живет — это тайна человека». (Из записей С. М. Романовича. 1940-е)